Просторная келья со сводчатыми потолками в монастыре Евфимия Великого, принадлежащем Иерусалимской патриархии. 25 июня 2026 года. Стены молчат. Они впитали в себя физические страдания инокини Любови (Кравченко), прожившей среди них более полувека.
Дежурившие у постели умирающей сёстры Иерусалимского Свято-Елисаветинского сестричества милосердия срочно вызвали домашнего врача Бен Даниэля. В 19:30 доктор составил свидетельство о смерти. Сёстры омыли тело, облачили усопшую в погребальные одеяния, прочитали «Последование по исходе души от тела» и приступили к чтению над почившей Неусыпаемой Псалтири.
Старшая сестра Елизавета и три гостьи Александровского подворья из Лондона — Алина, Анастасия и Евгения — направились в полицейский участок за разрешением на вывоз тела усопшей за пределы Старого города. Получение этого разрешения обернулось настоящей эпопеей, заслуживающей отдельного рассказа.
Небольшой дворик обители Евфимия Великого заполнили девять полицейских. Прибыла бригада израильской службы скорой помощи МаДа («Маген Давид Адом»), представители которой заявили, что только они уполномочены установить факт кончины, подписать соответствующий медицинский документ и выдать разрешение на захоронение. Сотрудники МаДа разложили медицинскую аппаратуру, тщательно осмотрели тело усопшей и составили акт констатации смерти.
В полночь четверо соседей — молодых православных арабов — повезли почившую на тележке по узким улочкам к зданию Иерусалимской патриархии, где их ожидал автомобиль.
У въезда на территорию храма святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании прибывших встретила наместница Серафима (Авадд), которой мы все безмерно благодарны за то, что в столь короткий срок она сумела на должном уровне подготовить всё необходимое к предстоящему погребению.
Непосредственно у церковных врат тело инокини Любови переложили в приготовленный гроб и внесли в храм.
Утром, под пение монастырского хора, два священника совершили чин отпевания. Под погребальный звон колоколов к расположенному вплотную кладбищу направилась траурная процессия. Перед гробом шли сёстры Иерусалимского Свято-Елисаветинского сестричества милосердия, неся Распятие, траурный фонарь, венок и белые лилии. За гробом следовали гефсиманская игумения, монахини, родная сестра усопшей и её племянница, друзья и знакомые. Бренное тело инокини Любови обрело вечный покой в верхнем ряду кладбища, рядом с могилами её духовной матери, монахини Киры, и наставницы — м. Ноны. На этом же погосте, ниже по склону, погребены родители усопшей: диакон Алексий Кравченко († 1969) и мать, Фекла Кравченко († 1991).
О своём детстве и нескольких годах, проведённых в Мюнхене, она почти никогда не рассказывала. На прямые вопросы резко меняла тему разговора. Подобное умолчание было характерно для многих перемещённых лиц — DP (displaced persons) — периода Второй мировой войны. Мы собирали по крупицам сведения о жизненном пути почившей инокини Любови (Кравченко), расспрашивая каждого, кто хотя бы отчасти знал её или поддерживал с ней связь. Было бы опрометчиво с уверенностью изложить факты о ее жизни в баварской столице: достоверных сведений сохранилось немного. О периоде, предшествовавшем её жизни «там далече», практически ничего не известно. Учитывая это, ограничимся главным образом историей формирования второй эмигрантской волны и атмосферой первых послевоенных лет за пределами Родины — той эпохи, частью которой стала и она сама.
Зимой 1943 года, по мере отступления немецкой армии, начался массовый исход советских граждан, которые по разным причинам не могли или не желали встречать приближавшуюся Красную армию. Следует отметить, что без непосредственного содействия вермахта — предоставления транспорта, разрешений на передвижение (Marschbefehl), а также частичного обеспечения продовольствием через полевые кухни — массовый выезд советских граждан в сторону Германии был бы практически невозможен.
Затем наступил 1945 год. Вторая мировая война осталась позади. Старший священник Вооружённых сил Комитета освобождения народов России (КОНР), священник Александр Киселёв, получил от квартирной комиссии города Мюнхена полуразрушенный многоэтажный дом без крыши на Mauerkircherstraße. Впоследствии дом назвали «Милосердный самарянин». На нижнем этаже устроили церковь, собственными силами создали в здании гимназию, медицинскую лабораторию, школу сестёр милосердия и ряд других учреждений.
Полуразрушенный Мюнхен, исторический центр которого сохранился менее чем на сорок процентов, был заполнен советскими перемещёнными лицами, многие из которых имели статус апатридов — лиц без гражданства. Их насчитывались десятки тысяч. Определить социальное и национальное происхождение этого многочисленного контингента было непросто. Среди них находились угнанные на принудительные работы остарбайтеры, граждане СССР, добровольно сотрудничавшие с немцами, военнослужащие армии генерала А. Власова и старые русские эмигранты, влившиеся в ряды бывшего красного военачальника. Были и те, кто не имел непосредственных контактов с оккупационными властями.
Вместе с отступавшей немецкой армией покинула Советский Союз и небольшая группа уцелевших представителей аристократических семей. В качестве примера можно привести русскую ветвь графов де Линьи из Люксембурга.
Среди мюнхенских руин ночевало и небольшое число казаков — уроженцев станиц Дона, Кубани и Терека, числившихся в казачьих корпусах в составе немецких войск и избежавших выдачи в СССР в соответствии с договорённостями Ялтинской конференции. Избавившись от прежних документов и атрибутов военной службы — нагайки и сабли, оставив своих лошадей, — они искали убежища среди развалин поверженного города.
В это время «законной анархии» многие бывшие полицаи, представители вспомогательных формирований, старосты и бургомистры из местного населения, служившие оккупационным властям, словно напрочь утратили память о своих прежних деяниях. Таких людей на оккупированных территориях Советского Союза были десятки тысяч.
Чины американской военной администрации и других ответственных ведомств послевоенной Германии нередко закрывали глаза на фантастические автобиографии допрашиваемых. Мифотворчество не знало границ. Подавляющее большинство заявляло об отсутствии каких-либо документов, ссылаясь на то, что всё было утрачено во время бомбардировок, военных действий, при эвакуации и в разбомбленных поездах.
Таким образом, у одной части людей, ни в чём не повинных, прошлое стиралось из страха перед возможной выдачей советским властям. Одновременно словно «вымарывалась дочиста» другая, куда более мрачная сторона действительности — во всём её многообразии зверства тех коллаборационистов, которые верно служили оккупантам. Достаточно было устного заверения перед немецким чиновником, за плечами которого самого могла скрываться тщательно подчищенная биография, либо предъявления каких угодно документов с произвольным именем и указанием любой страны происхождения, — и чернила нового удостоверения личности словно навсегда перечёркивали вчерашний день.
А. С. Казанцев, редактор печатного органа КОНР генерала А. Власова, так описывал положение советских беженцев:
«Советские беженцы были людьми вне закона. Они нежелательны для немцев, как всякий бродячий элемент нежелателен оседлому жителю… Они в тягость и союзникам, эти люди с непонятным нежеланием вернуться домой… И вот они ходят в безнадежности… везде нежеланные… сидят в лагерях, проводят ночи — каждая, как последняя ночь осужденного… вздыхают: „Ну, сегодня пронесло, не приехали, не увезли“. А с утра опять ожидание: вот подъедут грузовики, на них советские офицеры с американскими солдатами, погрузят и повезут…»
Ещё не выветрился запах гари, птицы только начинали привыкать к ритму мирной жизни, как Мюнхен, вошедший в историю как «столица нацистского движения», превратился в новую «столицу» — на этот раз эпохи холодной войны. Само это выражение не возникло из ничего: Джордж Оруэлл употребил его в своей статье «Ты и атомная бомба». Город, временно ставший одним из главных средоточий перемещённых лиц, приютил у себя ведущие русскоязычные организации, издательства и типографии.
В годы нацистского режима силовые структуры Третьего рейха отбирали виллы состоятельных евреев в престижном мюнхенском районе Богенхаузен. После окончания войны эти резиденции перешли под контроль американского военного командования. Один из таких величественных особняков на Донауштрассе американцы предоставили в распоряжение Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей, покинувшего территорию Сербии. Напротив, в сравнительно очень скромном домике поселился глава РПЦЗ митрополит Анастасий (Грибановский).
Многие здания, уцелевшие после бомбардировок, были плотно заселены перемещёнными лицами из СССР, значительная часть которых впоследствии предложила свои услуги «американскому фронту холодной войны» в политическом противостоянии с Советским Союзом.
Переход апатридов из одной исторической эпохи в другую оказался на удивление безболезненным и, по-своему, «гладким». Между окончанием кровавой войны и началом холодного противостояния изменилось многое: на повестке дня появились новые приоритеты, новые политические расчёты и новые союзники.
Сегодня мало кто помнит такие некогда громкие названия организаций и объединений, как «Объединение бывших военнослужащих РОА и казачьих частей», «Межнациональный комитет политэмигрантов и перемещённых лиц», «Центр объединённой политической эмиграции» (ЦОПЭ), «Союз борьбы за освобождение народов России» (СБОНР).
В одном из архитектурных комплексов с тремя этажами и высокими потолками командовал парадом бывший сотрудник «бюро Клатта» — подразделения военной разведки Третьего рейха, абвера, — Лонгин Фёдорович Ира́. Каждая комната здесь была занята не менее чем тремя квартирантами. Лонгин Ира́, его сожительница и её дочь располагали, однако, аж целыми двумя комнатами, да ещё и с отдельной кухней, правда, устроенной в подвале. На Hanauerstraße, в мюнхенском районе Моозах, рядом с очередным лагерем Ди-Пи, рассчитанным на несколько тысяч человек, располагалась вместительная барачная церковь, где Лонгин Фёдорович служил старостой.
В тринадцати километрах от Мюнхена, на месте бывшего учебного комплекса военно-лётной школы люфтваффе вермахта, американская военная администрация учредила крупнейший лагерь перемещённых лиц в послевоенной Германии — Шляйсхайм. В нём проживало приблизительно пять тысяч человек. Лагерь имел этнотерриториальное разделение на русскую и украинскую части. Здесь кипела жизнь: были созданы жизненно необходимые учреждения — две православные церкви, русская школа, театр, кинотеатр, магазины, библиотека, медицинская амбулатория и спортивные площадки.
Косвенным подтверждением того, что именно в этом лагере Ди-Пи проживала семья Кравченко, может служить потрёпанная книжечка, десятки лет лежавшая на небольшой полке в жилище инокини Любови. Это были избранные стихотворения Лермонтова, изданные в послевоенном баварском Байройте. На книжечке сохранился оттиск печати на английском языке: «Russian Elementary School in Schleissheim», а рядом — надпись заведующей школой на русском языке: «За примерное поведение и отличные успехи», адресованная ученице второго класса — одной из дочерей Алексея Кравченко.
Известно, что при лагерях Ди-Пи, а таковых в Мюнхене насчитывалось около семи, существовали девичьи монашеские общины, которыми руководили старшие сёстры, однако ни одна из них не имела сана игуменьи. Костяк общин составляли преимущественно овдовевшие женщины. Архив Германской епархии РПЦЗ хранит два документа, составленных Канцелярией Архиерейского синода РПЦЗ на английском языке. В первом, датированном 16 августа 1946 года, говорится: «Настоящим удостоверяется, что монахиня мать Эмилия Утрехт назначена начальницей женского монастыря, который она должна организовать в Мюнхене в здании на Леопольдштрассе, 15, предоставляемом в её распоряжение для означенной цели Военной администрацией и обер-бургомистром…». Во втором документе, выданном 14 ноября 1947 года, указано, что монахиня Эмилия Утрехт является настоятельницей монастыря, подчиняющегося Синоду епископов РПЦЗ.
Существует также список сестёр, пожелавших в 1948 году эмигрировать в США. В нём мать Эмилия Утрехт (урождённая Евгения Свирчевская) указана уже в сане игуменьи Мюнхенского православного женского Успенского монастыря.
Небольшая девичья монашеская община существовала также при Синоде РПЦЗ. К ней, по всей вероятности, принадлежали две сестры — Кира (Ольга Яржембская) и Нонна (Елизавета Яржембская), представительницы первой волны русской эмиграции. Обе инокини были родными сёстрами Варвары Максимовны, супруги управляющего канцелярией Архиерейского синода РПЦЗ протоиерея графа Георгия Граббе. Сёстры Яржембские были наставницами в учреждённом русском интернате для девочек, где впоследствии будут проживать и обе дочери Алексея и Феклы Кравченко. Девочки примкнут к общине сестёр и изъявят желание стать послушницами, но лишь одна из них, тогда ещё Татьяна, пойдёт монашеским путём.
Александр Славин, бывший сотрудник Александровского подворья (записано со слов инокини Любови 15.01.2009):
«Когда я была в интернате для девочек, в Германии, в Мюнхене, я заболела. Доктора ничем не могли помочь. Ночью моя воспитательница, а впоследствии и духовная мать, мать Кира, принесла мне кусочек скуфейки отца Иоанна Кронштадтского и сказала молиться ему о помощи. Я начала молиться… И как будто на моём лице была тёмная вуаль, которая вдруг в один миг упала. Наутро болезнь прошла. Мать Кира сказала, что боялась, как бы я не потеряла веру, если бы не выздоровела. Тогда мать Кира дала мне осьмушку скуфейки».
В последующие годы начался массовый исход беженцев из Германии в страны Южной и Северной Америки, а также в Австралию. Большинство сестёр монашеских общин переселилось в США, где был основан Ново-Дивеевский женский монастырь.
В апреле 1950 года митрополит Берлинский и Германский Серафим (Ладе) подписал «Канонический отпуск» архимандриту Димитрию для дальнейшего служения в Русской Духовной Миссии в Иерусалиме:
«Выдан сей Епархиальным Управлением Православной Епархии в Германии архимандриту ДИМИТРИЮ БИАКАЙ во свидетельство того, что он находился на служении в Православной Епархии в Германии с 1944 года и уволен по причине выезда из Германии».
Вместе с архимандритом в Палестину отбыло несколько монахов, а также семья Кравченко.
Александр Славин, бывший сотрудник Александровского подворья (записано со слов инокини Любови):
«Её приняли послушницей в Вифанскую женскую общину при храме Марии Магдалины в Гефсимании. Быт и условия были в то время очень тяжёлыми, но, как говорила матушка, они, новые молодые послушницы, все тяготы, невзгоды и тяжёлую физическую работу переносили легко.
“Мы были постоянно радостные. Хлеба и воды не хватало, зато радости было с избытком. Воду брали из цистерны, выдавали по два ведра в неделю на человека для гигиены, стирки и приготовления еды. В воде было много дождевых червей, поэтому мы процеживали её через апостольник. Дверь в келью была ветхая и практически не закрывалась, поэтому зимой было очень холодно, а в ненастье внутрь проникали ветер и дождь…»
У златоглавого храма Марии Магдалины и Гефсиманского сада — своя горемычная доля. Создатели храма, сыновья императрицы Марии Александровны, желали, чтобы сей русский храм во всей своей красоте стал бессмертным памятником их вечной любви и благодарности к почившей родительнице. Согласно их недвусмысленному желанию, церковь в Гефсиманском саду должна была быть отдана во власть цветов и дендрофлоры.
Строительный проект осуществлялся Императорским Православным Палестинским Обществом во главе с его Председателем, Великим князем Сергием Александровичем, пятым сыном почившей Самодержицы Всероссийской. Наблюдение за сооружением храма и руководство строительными работами осуществлял архимандрит Антонин Капустин. Торжественное освящение храма состоялось в октябре 1888 года в присутствии Великих князей Сергия и Павла Александровичей и Великой княгини Елисаветы Феодоровны.
В указаниях тех лет читаем, что всю территорию следовало «исключительно засадить кипарисами… ибо на её зелёном фоне будет хорошо выглядеть церковь… засаженные деревья по обеим сторонам дороги до половины следует продолжить до конца таковыми же рода деревьями, как и первая половина. Всю остальную площадку… можно засадить елико возможно гуще маслинами, эвкалиптами, рожковыми и другими деревьями».
Член-учредитель и помощник Председателя ИППО генерал Михаил Степанов в июле 1901 года направил письмо начальнику Духовной миссии архимандриту Александру (Головину):
«За последнее время на имя Его Императорского Высочества Августейшего Председателя Православного Палестинского Общества стали поступать довольно часто от русских паломниц просьбы о разрешении им поселиться в ограде церкви Св. Марии Магдалины на Елеонской горе. Бесспорно, возникновение на ней второй Горненской общины крайне нежелательно…»
Революция в России и мировые войны оставили глубокий след в истории храма Марии Магдалины. Неразумные поступки некоторых людей нарушили заветы его создателей. Несколько монахинь РДМ РПЦЗ, по согласованию с Управлением подворьями ИППО, присматривали за недвижимым имуществом и поддерживали чистоту в храме.
Духовная Миссия сдала нижний дом в Гефсиманском саду в аренду двум англиканским монахиням — Варваре Робинсон и Катрин Спрот. Обе женщины вскоре приняли православие и создали Вифанскую общину во главе с В. Робинсон, получившей в православии имя Мария.
Поскольку Миссия находилась в крайне тяжёлом финансовом положении, а дополнительные средства были необходимы для пополнения её кассы, Палестинское Общество терпело и старалось «не замечать» того, что арендные платежи поступали не по назначению. В качестве меры предосторожности Управляющий подворьями ППО заключил договор аренды непосредственно с Варварой Робинсон, как с частным лицом, на часть принадлежащего Обществу недвижимого имущества. Договор был заключен вне какой-либо правовой связи с РДМ.
Бурная деятельность Варвары (Марии), её дружеские отношения с английскими мандатными властями положили начало пренебрежению, а затем и прямому попранию воли завещателей. Без ведома Общества и британского администратора, при «молчаливом попустительстве» Начальника Миссии, возведённая в сан игуменьи Мария самовольно построила в Гефсиманском саду четыре бетонных домика. Протесты и угрозы не возымели действия, и Палестинское Общество было вынуждено потребовать удаления общины с территории принадлежавших ему владений.
Британский мандатный администратор Э. Кис-Роуч гораздо благосклоннее воспринимал «английский язык» Марии, а также всецелую поддержку, оказываемую ей митрополитом Анастасием (Грибановским) и Архиерейским Синодом РПЦЗ, нежели требования Совета Общества в Париже и, тем более, Управления подворьями в Иерусалиме.
Варвара (Мария) оспаривала исторические обстоятельства, ставила под сомнение волю завещателей и даже «умудрилась» объявить Великого князя Сергия Александровича «лицом, не достигшим совершеннолетия» — хотя в то время (начало строительства храма Марии Магдалины – Н. В.) князю было уже двадцать семь лет. В своём письме она утверждала: «Первые письма были написаны учителем Великого Князя Сергия, поскольку он был ещё очень юным».
И всё это было лишь началом попрания воли и заветов царских детей. На смену «английскому поведению» Варвары (Марии) придут времена упрямого своеволия, за которым последует «торжество легкомыслия и безрассудности».
В 1962 году сестра Любовь вместе со своей духовной матерью Кирой и сестрой Нонной покинула Вифанскую общину при храме Марии Магдалины. Первоначально они ненадолго поселились на Крестном пути, в квартире, сдававшейся в аренду в армянском церковном комплексе. Там уже проживали диакон Алексей Кравченко и его супруга Фекла. Сестра Нонна часто ездила в Амман, где за вознаграждение присматривала за пожилым родственником патриарха Алексия (Симанского). Несколько позднее сёстры переселились в греческий Евфимиевский монастырь.
Совместное письмо на имя Первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия даёт представление о причинах их ухода:
«Ваше Высокопреосвященство… По Вашему поручению от Арх(имандрита) Дм(итрия) передали нам Ваше желание, чтобы мы вернулись в обитель М(арии) Магд(алины). Владыко Св(ятый), припадаем к Вашим стопам и Христом Богом молим Вас простить нас, что мы никак не можем этого сделать. Мы ушли из обители из-за отношения к нам Начальства, главным образом мать Варвары. Ушли с благословения Игуменьи. Решили, что это ради Спасения нашего, будучи глубоко уверенными, что наше дальнейшее пребывание там было бы просто больно для нас.
Владыко Св(ятый), мы не хотим ни обвинять, ни судить, ни жаловаться на кого бы то ни было. Не хотим также и оправдывать себя. Мы терпели сколько могли (12 лет), но наконец не хватило сил, и мы решились уходить. Игуменья нас сразу благословила, не спросив даже о причине нашего решения.
Теперь мы живём в греч(еском) монаст(ыре). Исполняем все монашеские правила. У литургии бываем постоянно, там же и причащаемся».
Александр Славин, бывший сотрудник Александровского подворья (записано со слов инокини Любови):
«Гефсиманию я покинула из-за клеветы, мирских склок. Вскоре явились мне во сне три святителя и Александр Невский, одетые в яркие, блестящие одежды, сотканные из света. Они стояли на ступеньках, ведущих к арке императора Адриана на Александровском подворье. Утешили меня и сказали: “Те, кто напрасно тебя обидел, будут наказаны”. С тех пор я многие годы безвозмездно трудилась на подворье».
В шестидесятые годы прошлого века нынешнюю трапезную Александровского подворья, некогда служившую палатой отдыха для паломников, переоборудовали в мастерскую «золотошвеек». Воспитанницы институтов благородных девиц Царской России — мать Кира и сестра Нонна — обучали здесь желающих искусству ручной вышивки золотыми и серебряными нитями, украшению изделий бисером, а также другим видам художественного мастерства.
Александр Славин, бывший сотрудник Александровского подворья (записано со слов инокини Любови):
«Жила в Старом городе одна русская старая монахиня. Днём она кормилась подаянием, ночью ночевала на каменной лавке в монастыре Архангелов. Она пекла просфоры для Иерусалимской патриархии, очень хорошие, и сестра Люба у неё научилась их печь… Монахиня Сергия (Трофимова) учила её иконописи, и многие годы она зарабатывала этим на жизнь…»
В начале октября 1965 года молниеносная кончина оборвала земной путь монахини Киры (Яржембской). Она безжизненно упала у Дамасских ворот. На руках её перенесли в храм Марии Магдалины, а на следующий день предали земле. Её родная сестра, инокиня Нонна (Яржембская), вернётся в Гефсиманию, где упокоится в конце ноября 1977 года.
Почти со всеми у сестры Любови складывались хорошие отношения, однако она предпочитала при этом соблюдать определённую дистанцию. Уважительное и корректное общение поддерживала она и с «красной княгиней» — Марией Путятиной, урождённой княжной Кудашевой.
Сделаем небольшое отступление. В семнадцатилетнем возрасте Мария Кудашева вместе с матерью и сёстрами «ушла от прелестей революции». В Париже она вышла замуж за князя А. М. Путятина. После Второй мировой войны супруги переехали в США. Красотой её ног мужчины наслаждались, женщины любовались, однако большинство из них испытывало при этом тягостное чувство: перед ними представала неисполнимая мечта. Муж умер, и княгиня перебралась в Святой Град, где приняла монашество с именем Серафима в юрисдикции Иерусалимского патриархата.
В Церкви Сиона она, в совершенстве владевшая несколькими языками, сразу оказалась востребована в качестве переводчицы. Ей, одной из лучших золотошвеек, греки поручили также реставрацию древних церковных облачений. В Авраамиевском монастыре, примыкающем к храму Гроба Господня и служащем местом проживания Святогробского братства, патриархия предоставила инокине Серафиме келью.
Высокая, статная, всегда весёлая, она не скрывала своего труднообъяснимого, страстного влечения к тем, от кого бежала четырьмя десятилетиями ранее. По её же словам, это была «пламенная любовь из чувств патриотизма».
В ответ на запрос Архиерейского Синода РПЦЗ Начальник Русской Духовной Миссии архимандрит Димитрий (Биакай) рапортовал:
«Вдова кн. Путятина — американскаго подданнаго и убежденнаго сторонника Московской Патриархии, Путятина переселилась в Св. Землю еще в 1956 г. Сразу же была окружена вниманием как греческой Патриархии, предоставившей ей помещение, так и местных русских “большевичек”: игумении Евгении Митрофановой (ныне покойной), монахини Сергии и др.
… Агитацию против нашей Церкви она ведет с момента своего приезда и до ныне. Всячески нас поносит как “раскольников”, “отщепенцев” и т.д. Всеми силами защищает патр(иарха) Алексия.
Свою агитацию Путятина подкрепляет материальной помощью. Раздает и деньги, и вещи, и продукты, присылаемые ей, якобы, ея американскими друзьями…
Вы спрашиваете об успехах Серафимы Путятиной в греческих кругах. Внешне — она там свой человек. Патриархия окружает ее и вниманием, и заботой, и даже почетом…
Тем не менее, в острой неприязни к нам патриарха Венедикта, какую-то долю следует отнести влиянию Путятиной…»
В Восточном Иерусалиме, находившемся под властью Иордании, «красная княгиня» активно действовала почти десять лет. В своих «посланиях» в Москву она просила: «Дать мне инструкции елико возможно скорее».
Начальник Русской Духовной Миссии Московского патриархата в Израиле в период так называемой «апельсиновой сделки» архимандрит Ювеналий (Поярков) сообщал своему начальству, что «с монашескими “низами” она держится как барыня». Представители РПЦЗ «жаловались по нужному адресу», ответственные силовые структуры королевства вяло «наблюдали», а Церковь Сиона «смиренно терпела».
После поездки инокини Серафимы в Москву, где в феврале 1966 года патриарх Алексий (Симанский) возвёл её в сан игуменьи, она вернулась в Старый Город с наперсным золотым крестом на груди. Митрополит Севастийский, архиепископ Афинагор, вызвал Серафиму Путятину «на ковёр» и от имени Иерусалимского патриарха Венедикта запретил ей носить этот символ власти на цепи.
«Первая моя реакция была та, которую следовало ожидать от многовековой традиции, в которой я была воспитана: я возразила, что Ваше Святейшество возложили на меня крест, и только Вы имеете право крест этот с меня снять…» — доносила в столицу серпа и молота «красная княгиня».
Такое поведение стало точкой невозврата в отношениях с Иерусалимским патриархом и членами Синода. В Светлый вторник Пасхальной седмицы под надзором иорданских полицейских Серафиму Путятину доставили к губернатору (мухафизу) на улице Салах-ад-Дин. По дороге она встретила сестру Любовь. «Красная княгиня» успела крикнуть ей: «Сходи, пожалуйста, ко мне, выключи примус».
Губернатор объявил мадам Марии Путятиной, что распоряжением правительства её лишают права проживания в Хашимитском королевстве и она должна немедленно покинуть пределы страны. Княгиня молила, рыдала, просила о снисхождении. Пасхальная радость 30 марта 1966 года по юлианскому календарю, омрачённая распоряжением от 12 апреля по новому григорианскому стилю, молниеносно сменилась для неё: Светлый вторник превратился в чёрный день.
В 17 часов её бесцеремонно вывезли из Восточного Иерусалима на грузовике в сопровождении полицейских. Настоятельницу без игуменского трона, «ведущую» сестру без обители довезли до границы и выдворили в Ливан.
Сестра Люба переступила порог незапертой двери уже бывшего жилища «красной княгини» в Авраамиевском монастыре. Варенье в кастрюле кипело на бесфитильном керосиновом примусе, тихо лопались пузырьки…
Из Бейрута инокиня Серафима пыталась уладить вопрос с оставшимся в Иерусалиме её небогатым скарбом. Просимые вещи сестра Люба повезла ей в ливанское пристанище поездом, в чемоданах. Вскоре, после непредвиденных осложнений со здоровьем, Путятиной ампутировали ногу. Ее столь яркая прежде жизнь завершилась в госпитале Святого Георгия в Бейруте в мае 1969 года. Полные скорби и отчаяния ливанские письма Серафимы Путятиной сохранились в архиве главы УПЦ митрополита Владимира (Сабодана), с которым она переписывалась до последних дней.
У сестры Любови в большом сундуке с внушительным замком остались «почивать» уже не востребованные игуменьей княжеских кровей девятнадцать толстых дневников большого формата и два — меньшего. Все они были в твёрдых переплётах, обтянутых тёмной тканью. Это были дневники игумена Серафима (Кузнецова), который ежедневно вёл записи чёрными чернилами каллиграфическим почерком на белых страницах. Начало этим записям было положено ещё в Пекине.
Там же осталась невостребованной и небольшая часть предметов Великой княгини Елисаветы Феодоровны и инокини Варвары, вывезенных игуменом в Святой Град и обнаруженных после их убиения в Напольной школе, а также несколько икон Кудашевых — Путятиных…
В восьмидесятые годы прошлого века жилище сестры Любови подверглось ограблению. Как говорила она сама, «жуликам дорогу указал кто-нибудь из неравнодушных к чужому добру, те, кого чаем угощала». Воры пришли средь бела дня, вероятно, предварительно выследив хозяйку или заранее зная точное время её отсутствия. Вынесли всё самое ценное, в первую очередь целый ряд старинных икон. Среди них были и образы, завещанные ей матерью Кирой и сестрой Нонной, а также две иконы князей Путятиных и Кудашевых.
Миссийское начальство в очередной раз просило сестру Любовь возвратиться в Гефсиманию. И в очередной раз «буйство волн морской стихии» стало преградой на пути.
Распоряжение нового Начальника РДМ РПЦЗ архимандрита Антония (Граббе) об устройстве общей трапезы Вифанской общины Воскресения Христова при храме Марии Магдалины привело к монашескому бунту. Глава Миссии счёл инокиню Нонну (Бубнову) зачинщицей распрей и, по согласованию с Синодом, принял решение перевести её в Австралию. Нонна наотрез отказалась ехать на далёкий континент. Неповиновение вызвало гнев канцелярии главы Зарубежной Церкви. За подписью Первоиерарха митрополита Филарета в Иерусалим направили указ:
«… У настоящей монахини должен быть только один ответ начальствующим: простите и благословите… Настроение в обители до крайности нас безпокоит. Если причиной этому еще не научившаяся монашескому послушанию инокиня Нонна, то, в случае ее неповиновения, м. б. лучше предложить ей вообще оставить монастырь, чтобы своим нецерковным духом не служить соблазном для других иночествующих. … дать указание Духовнику Обители, чтобы он возложил особую епитимию на инокиню Нонну и, в случае оказания ею непослушания, снял с нее рясофор и предложил ей в мирском состоянии покинуть обитель…»
Назначенная в 1985 году наместницей общины монахиня Анна (Середа) направила Архиерейскому Синоду Зарубежной Церкви челобитную:
«Прошу освободить меня от звания Наместницы, в котором я состою 3 года. За это время я ничем себя не проявила… не имею авторитета у сестер… По глубокой старости (91 г.) и болезненности Игумении Варвары всем монастырем управляет ее старшая келейница, арабка, с. Елена… Всякие попытки моего вмешательства (как Наместницы) вызывают только раздор… Умоляю: снимите с меня послушание Наместницы…»
Гефсиманский сад, утративший свой зелёный покров, оскудевший природным богатством до неузнаваемости, — и здесь уместно привести слова Начальника Миссии архимандрита Димитрия (Биакая) из его письма на имя Первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия:
«… Этот Священный Сад, по воле Державных Ктиторов храма Св. Марии Магдалины, должен был оставаться свободным от застройки жилыми зданиями. Там, насколько мне известно, не намечалось устройство обители… Между тем, со времени утверждения там Вифанской Общины, Священный Сад обезображен рядом некрасивых бетонных построек…»
В Притчах царя Соломона сказано: «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои». Этот стих напоминает о недопустимости самовольного изменения установленных прав и границ. Нарушение воли усопших — это не только попрание их волеизъявления, но и нравственное пренебрежение их памятью. Особую тяжесть приобретает и одна из заповедей: «Не пожелай дома ближнего твоего…» (Исход 20:17).
Пользуясь случаем, в очередной раз напоминаю Архиерейскому Синоду, Начальнику РДМ Зарубежной Церкви и игуменье Елизавете (Шмельц): систематическое игнорирование требований Палестинского Общества о продлении договора аренды (Contract of Lease) и отказ от внесения арендной платы вынуждают Православное Палестинское Общество прибегнуть к судебной защите законных прав и интересов исторического и подлинного ППО.
Екатерина Шарай, бывшая старшая сестра Иерусалимского Свято-Елисаветинского сестричества милосердия:
«… Это было весной 2011 года, в воскресенье. После закрытия подворья мы с сёстрами ненадолго присели отдохнуть. И вдруг у меня внутри совершенно отчётливо зазвучали слова: “Матушка Любовь”. Этот внутренний голос был настолько настойчивым и повторялся снова и снова, что я просто встала и пошла к ней… Пришла, начала стучать в дверь — никто не открывал. Стала звонить ей на телефон, и во время одного из звонков она всё-таки ответила. Говорила очень невнятно, отчётливо слышно было одно слово: “Упала…”.
Я вызвала сотрудника подворья, вдвоём мы продолжали стучать в дверь… Было слышно какое-то движение, и вдруг дверь открылась: матушка доползла до неё и открыла мне. Шесть часов она лежала на полу… От скорой помощи она тогда отказалась, речь понемногу начала возвращаться.
На следующий день я улетела в Киев. Перед отъездом настойчиво просила сотрудника подворья отвезти матушку в больницу. Они просидели в приёмном отделении около шести часов. Врачи сказали, что всё связано с коленным суставом. Мы даже немного поспорили по телефону: я была уверена, что это инсульт, настаивала на проведении компьютерной томографии. Увы, они вернулись домой без обследования. Ночью матушку полностью парализовало…
В больнице, в реанимации, она провела около двух недель. Врачи почти не давали надежды. И вдруг по коридору идёт пожилая пациентка с ролатором, останавливается возле двери палаты матушки, смотрит на нас и на иврите говорит: “Этой, в белом, ещё не пришло время уходить туда. Она ещё не всё здесь закончила…”
На следующий день её состояние стало улучшаться. Всё это время сёстры ежедневно дежурили возле неё и читали Псалтирь. Немногим более чем через месяц мы забрали матушку домой…
Первые недели она была полностью прикована к постели и просила, чтобы ночью я оставалась рядом. Матушка говорила, что так ей спокойнее: она не боялась, что я случайно её уроню, и знала, что я умею ухаживать за тяжело больными…
Постепенно матушка начала садиться. Мы с сотрудником Александром привезли инвалидное кресло. Помню, как тяжело она сначала его принимала, как надеялась снова встать на ноги… Но Господь судил иначе».
Иерусалимская патриархия отобрала у неё большое помещение, примыкавшее к жилой комнате и служившее иконописной мастерской. У этого помещения была своя история. Прежде здесь находилась «творческая келья» монахини Сергии (Трофимовой), создавшей столь прославленную Иерусалимскую икону Божией Матери.
Обильные дожди, обрушившиеся на Святой Град, привели в 1957 году к сильному затоплению храма-гробницы. От водной стихии серьёзно пострадала икона Богородицы. Монахиня Сергия приступила к реставрации повреждённого образа, однако по неизвестным нам причинам в конечном итоге решила написать новый лик Преблагословенной. Икону, пострадавшую от природного бедствия, мать Сергия передала для реставрации своей ученице — сестре Любе. Все последующие годы «возрождённая» Богородица Иерусалимская осеняла художественную мастерскую в ограде Евфимиевской обители.
Несколько лет тому назад жилище ученицы Трофимовой без предупреждения посетил бывший посол Российской Федерации в Государстве Израиль П. В. Стегний в сопровождении одной инокини, которую сестра Любовь в шутку называла «монахиней бронетанковых войск». Пётр Владимирович в то время обстоятельно изучал жизнь игумена Серафима (Кузнецова) и его преданнейшей помощницы — иконописицы монахини Сергии. Сестра Любовь всегда настороженно относилась к «официальным лицам». Неотступные расспросы дипломата о том, сохранилась ли повреждённая потопом икона Иерусалимской Богоматери, зародили в ней чувство «осадного положения». Молниеносно ожили наставления отца, данные ещё в далёком 1945 году: «Настойчиво и детально расспрашивают, а ты говори: не знаю, не помню». Убедив себя в том, что икону, озарявшую творческую мастерскую, намереваются отобрать, а то и похитить, она отвечала в полном соответствии с заветами родителя.
Я, автор данной статьи, находился в это время в Святом Граде. Сестра Любовь срочно вызвала меня. В тот же вечер она передала мне в дар икону Иерусалимской Царицы Небесной и решительно потребовала вывезти её с собой в Мюнхен. Ныне икона хранится в часовенке Фонда имени А. К. Глазунова.
Об этой встрече П. В. Стегний рассказал в эфире радио «Вера» 12 февраля 2015 года:
«… к сожалению, большинство людей, которые её (м. Сергию Трофимову – Н. В.) хорошо знали, они уже ушли из жизни. И удалось в январе поговорить в Иерусалиме только с елеонской послушницей Любовью Кравченко. Она живет сейчас в Старом Городе, не в монастыре после инсульта, слава Богу, она хорошо оправилась… там надпись такая (под иконой в храме Успения Богородицы – Н. В.) на серебряной дощечке „Писано монахиней Сергией“ в 1957 году. То есть во время очередного потопа, заливает же этот пещерный храм водой… И в 1957 году предыдущий образ, как я предполагаю, это на 99% объективно, он был утрачен».
За год до смерти сестру Любовь дважды ненадолго навестил патриарх Иерусалимский Феофил. Заботилась о ней и многодетная семья молодых американцев. Круглые сутки при ней дежурили сёстры Иерусалимского сестричества милосердия. Время от времени приходили посетители, но с каждым годом их становилось всё меньше.
В коробочке, лежавшей в старом комоде, хранился маленький конверт с надписью, сделанной, предположительно, рукой диакона Алексия:
«Данные родителей и наши Диакон Алексий, Фекла Яковлевна».
В конверте находился клочок бумаги с записью:
«Диакон: Алексей; отец Иларион Кравченко, род. 1881; 17 марта в селе (хутор) Пришиб, Екатеринославской губ.Жена диакона: Фекла, отец — Яков Кравченко, род. 1893; 24 сентябряВера Кравченко: отец Алексей, род. 1940; 20 февраля в Брест-ЛитовскеИнокиня Любовь (Татьяна), отец Алексей, род. 1934; 12 января в Клевен на Волыни».
«Русский след» в пределах Евфимиевской обители угас. Не исключено, что он восходит ещё к первым послереволюционным годам, однако проследить его историю нам удаётся лишь со второй половины пятидесятых годов прошлого века.
Вымощенный тщательно обработанными камнями монастырский двор ещё долго будет хранить память о шагах своих насельников: сестёр Сергии и Анастасии (Трофимовых); сестёр Киры и Нонны (Яржембских); вдовы композитора А. К. Глазунова — схимонахини Александры; Феклы Кравченко, проведшей здесь последние два года своей жизни; — и, конечно, о шестидесяти четырёх годах земного пути под небом Святого Града доброй памяти сестры Любови (Кравченко).
Н. Воронцов
Председатель исторического ИППО





